Мимоходом (27): Михаил Осоргин о рыбалке

осоргинМихаила Осоргина подряд читать не очень просто. Тут и революционеры, и масонерия, и раскольничество, и либерализм, и анархизм, и народничество, и вообще всяческое диссидентство. Да и стиля особенного, такого, например, ради которого я могу читать подряд Бориса Зайцева, у Осоргина нет. Зато есть — увлечение рыбалкой. И немало строк, какие редко где еще найдешь. Позволю себе процитировать этого не очень известного у нас писателя.

«В реки великие впадают малые речки и речонки, их соперницы по красоте и мистике: луговые, лесные, горные. Еще много таких, берега которых не рублены и не заселены, вода которых на всем протяжении не видала мельницы и запруды. По берегам незабудки и болотные купавки, на воде тростник, в заводях водяные лилии. Мир комаров, мошкары и хищных стрекоз, то стоящих в воздухе с мертвой неподвижностью, то мелькающих стрелой. Мир птичек, высматривающих рыбу, музыкальных лягушек, водяных крыс. Мир спящих на припеке щук, нарисованных черточками на отмели пескариков, гуляющих голавлей, выходящих на разбой шересперов, под корягой ютящихся налимов и беззаботных серебряных уклеек. Густо населенный живой мир, о каком и отдаленного представления не имеют европейские речки в самых глухих углах. Потому что им легендарной покажется щука в малой речонке, с трудом повернувшая в берегах, или рыболовный крючок, на котором попавший голавлик тут же схвачен окунем, на ходу проглоченным другим жадным хищником, или целое стадо раков, выползших на свет костра, или сом, утянувший селезня за перепончатую лапу.»

(Осоргин М.А. Реки)

Или вот еще.

«Теплый дождь с утра до вечера, то сильный, то ленивый, с редкими получасовыми просветами. Под непромокаемым плащом все давно уже насквозь промокло, воздух густ и тяжел, на поверхности реки вскакивают пузыри и палочки. Нужно быть рыболовом, чтобы уметь надеяться. Иногда капля дождя падает прямо на поплавок и окунает его, будто бы клюнула серьезная рыба. Говорок падающих в воду капель — настоящая музыка, — нужно уметь и любить ее слушать. Под рябой поверхностью идет своим порядком рыбья жизнь, и не знаешь, кто под тобой проходит и с какими намерениями. Иная рыба в дождик, особенно в теплый, берет лучше и охотнее. На узкой речке, в заросли камышей, жду щуку, судака, хоть бы большого окуня. Мир отделен дождевой решеточкой и пребывает в тумане, —бедный и неинтересный мир сидящих дома и сушащих свои тряпки. Шорох капель останавливается, наступает тишина, в облаках светлеет пятно, где должно быть солнце, — и гладь реки прокалывается тупорылыми мордочками, хватающими муху, мотыля, стрекозу. И вдруг — шасть! — туча стрелок во все стороны: идет хищник, идет, негодяй, не в мою сторону. И пока я слежу глазами его незаконный путь, — гудит катушка у рукоятки удилища, тянет ее неведомая сила: не зевай, рыбак! Удача ли, или неудача, — снова вода рябая, пузыри, палочки, шепот дождя, великая речная музыка, глубочайшая симфония, понятная только настоящим, природным чудакам. Ноги затекли, спина давно не разгибается, в глазах и ночью во сне будут мигать струйки и дергаться поплавок, голова приятно пуста, совесть чиста, а чувства любви такой преизбыток, что, кажется, готов отпустить и пойманную долгожданную щуку. В кармане фляжка. Табачок для трубки под брезентом. Все остальное — нуль и не имеет значения.»

(Осоргин М.А. Дожди)

Хорошо сказано. Впрочем, Осоргин (в миру Ильин) написал и целый рассказ «Рыболов».

«На реках всероссийских — там мы сидели и удили… как это было чудесно!

Человек, который обдуманной до тонкости хитростью и обманом привлекает к себе изящное, тонкое, полное жизни существо, суля ему всякие блага, притворяясь благодетелем, — и вдруг, обманув доверие, всаживает ему в горло острый клинок с зазубриной, холодно смотрит на льющуюся кровь, спокойно и равнодушно выдирает из страшной раны свое оружие и швыряет бьющееся в предсмертных судорогах тело на доски, — может ли такой человек быть хорошим?

А между тем я не встречал среди страстных рыболовов дурных людей, разве что в себе самом проглядел печальное исключение.

Рыболовом я называю, разумеется, любителя ловли рыбы на удочку и на дорожку. Все остальные способы (жерлица, перемет, верша, острога, не говоря уже о сети) — не рыболовство, а рыбачество, профессия, и к искусству, к страсти рыболовной никакого отношения иметь не могут. А главное — не родят в душе важнейшего и прекраснейшего и прекраснейшего: созерцания и мечты.

На реках всероссийских — о, вспомним, как там мы сидели и удили!

Неширокая речка с быстринками, заводями, с камышами и зарослями водяной лилии, с наклоненными над водой деревьями. И рассвет — первый рассвет, когда на поверхности реки курится туман. Лодка бортами раздвинула камыш. Лениво уходящая ночь. Молчанье или то, что называют молчаньем, но что для нас, рыболовов, звучит тихой прелюдией просыпающейся жизни. Розовеющий восток — и первый всплеск на реке.

Река никогда не спит — только замирает, только притворяется спящей. Струйка бежит неустанно и морщится, задев за поплавок. Синяя стрекоза — та действительно спит, намокнув от росы; можно взять ее за крылышки — она не пошевелится. К жизни ее возвращает только солнце; где оно пригрело — там обсыхают и просыпаются синие стрекозы, цветочками торчащие на прибрежной травке. И сразу — стрелкой в воздух: и замрет на месте, ни вверх, ни вниз, ни в сторону; не чета неуклюжему самолету.

Река же не спит. Ночью, задолго до рассвета, вкусно причмокивая, целуют воду лещ и подлещик. „Нем как рыба” — ничего не означает. Кто это сравнение придумал, тот не слыхал рыбьего голоса. Не слыхал, как чмокает лещ, как стонет окунь, как пикает плотичка. Рыба не нема, хоть и не болтлива. Была бы нема — зачем бы ей такой прекрасный слух? Иных крупных рыб приманивают хлопушкой по воде; а стукни по днищу лодки — мелюзга стрелками разбежится на обоих берегах.

Я думаю, что можно бы приманивать рыбу хорошей музыкой; конечно, не скрипкой, этим отвратительным инструментом для грубых и тугих ушей, а, например, дудочкой, сделанной из камыша.

* * *

Часу в четвертом, прогнав сон и одевшись быстро, чтобы не пропустить рассвета, сунув в карман ломоть черного хлеба с крупной солью (и в том же кармане коробочка с полудохлыми мухами), захватив готовые с вечера осмотренные, хорошо замотанные (чтобы не задевать леской за кустарник) удочки, — по росе мокрыми до колена ногами беги на речку. На бегу шепчи губами бессвязное, тревожное и страстное, вроде заклинания:

— Солнышко, обожди, не выходи! — Должен быть нынче клев. — Экая роса выпала! — Не забыл ли положить в коробку запасное скользящее грузило? — Ну, держись, щука!

Рыболовы всегда сами с собой разговаривают, бессвязно, чудно, но интересно и значительно.

В лодку садись тихо, веслами не стучи, воды зря не болтай. Живцов лучше наловить тут же, у мостиков, — если с вечера не наловлены.

Муха на крючок, легкий взмах особой, легчайшей удочки — и сейчас же потянуло перышко под воду: первый живчик, испуганная серебристая уклейка. И второй, и третий; и малая плотичка, красноглазая, вкусная, тут же под навесом ветвей попалась на свое горе и на рыбацкую удачу. Довольно, не к чему зря мучить мелюзгу!

Замок снят, цепочка брошена в лодку, — отъезд.

река на рассвете

Куда ни глянешь — всякое место кажется чудесным и добычливым на рассвете. Но нужно выдержать характер и доехать до намеченного вчера — при входе в заводь, в заросли камышей, где на закате так плескалась.

Разогнав лодку и весла сложив раньше, с легким шуршаньем въезжай в камыши, чтобы только корма осталась на вольном течении.

И тут — разматывай не спеша, пока вода успокоится; курить подожди, успеется.

„Тебе, малая плотичка, придется выступить первой. Это больно, очень больно, когда крючок входит в спинку, под плавник! Но разве эта боль и даже предстоящая тебе смерть не искупаются сознанием исключительности твоей судьбы? Твоих сестренок щука или окунь сожрут просто, походя, не поперхнувшись, безнаказанно; а когда тебя схватит зубастый хищник, — тут ему и погибель, не вырвется. Все-таки… приятное сознание жертвы не напрасной, а для блага плотичьего и уклейного народа”.

Живчик тихо опущен в воду. Поплавок скользит по крепкому плетеному шнуру и останавливается, где ему полагается. Водой относит и его и живчика. Удилище на борту лодки, тонкий кончик лежит на камышах.

„Гуляй, плотичка. Гуляй веселей, не все ли равно!”

И вот — первые минуты созерцания.

Алеет восток; дымка бежит по воде; воздух чист и чуток: ждет жужжанья первой мухи.

Вода еще стальная, гладкая, без ряби. А под гладью уже началась жизнь дневная, — недаром и живчик загулял бойко: тянется к камышам, ведет за собой поплавок. Тянется — значит, завидел вдали врага. И правда — всплеск под тем берегом, гвоздиками разбежалась, морща воду, стайка рыбешек, круги пошли: это вышел на утреннюю охоту хищник; то ли схватил, то ли мимо ударил. Что бы ему подойти сюда поближе!

И мечтает рыболов:

„Вот идет под водой огромная щука, старая, с обомшалой спиной, острозубая. Ищет легкой поживы, смотрит снизу вверх, сама под листами прячется. Она еще далеко — а уклейки уже разбежались, попрятались. И видит щука: жирная плотичка запуталась либо заигралась, болтается на месте, не уходит. И точит щука зубы, целится. Сейчас даст хвостом толчок, откроет пасть и — цап!..”

Поплавка нет; вынырнул на минуту, попрыгал, как живой, — и опять ушел под воду. А как будто все спокойно… Вот где нужна выдержка! Дерни раньше времени — и ушла щука. Нужно знать ее повадки, не мешать ей насладиться, пока не натянет сама крепкой лесы.

Она схватила плотичку поперек тела, вонзила острые зубы, держит, мнет, пробует, тихо повертывает головой себе в пасть. Тут бы и глотать — да накололась щука, проткнула губу двойным острым якорьком. Боль невелика — щуки не чувствительны, — но обман поняла: неужели попалась? И вот тут — резкий бросок к камышам, так что леска загудела струной.

Теперь, рыболов, не зевай! Удочку вверх, чтобы тонкий конец снасти гнулся колесом. К себе не рви, от себя не пускай, держи от камыша подальше, выводи на вольную воду, когда нужно — подматывай, когда нужно — ослабляй, не спеши, не волнуйся, пружинь: побьется щука, устанет, ляжет брюхом вверх отдохнуть, — тогда подводи ее осторожно к лодке, готовь сачок. И вот тут-то не дай ей сорваться сухим и резким ударом, иначе махнет хвостом — и прощай до будущей встречи.

Идут минуты трудной борьбы. Бросается щука то в камыши, то к середине реки, то в глубь, то на поверхность. Вся рыбешка кругом разбежалась и попряталась. Вон она какая страшная и сильная, щука зубастая, — над такой пробьешься с четверть часа, а то и дольше. А если слишком могуч старый хищник и удастся ему вытянуть всю лесу, лучше бросай скорее в воду удилище. Далеко не утянет, все равно выплывет снасть на поверхность: плыви за ней в лодке и поджидай. Крепко зацепила крючок щука, назад не выбросит. Только придется долго выпутывать лесу из речной травы.

И лезет из воды в лодку узкая зубастая щучья голова, белыми глазами с ненавистью смотрит; обессилела щука, и хвост ее запутался в петлях подсачка.

Победа!

* * *

Тем временем поднялось солнце и ожил мир. Золотая муха ткнулась лбом прямо о борт лодки, упала в воду, бьется лапками напрасно. Плыла недолго: цапнула ее рыбешка, вспух на воде пузырек и расплылся кружочком. Окончилась мушья жизнь.

Воздух холоден, солнце горячо. И нежны дали за отлогим берегом. Много видал я рассветов во многих странах. Смотреть на иные из них приезжают туристы нарочно; ложась спать, велят, чтобы их непременно разбудили когда солнцу полагается вставать по приказанию путеводителя. Ничего себе, рассветы как рассветы. Но нет рассвета лучше, чем на неширокой и рыбной русской реке!

У рыболова несколько пар глаз: только одной он смотрит за поплавком, другими — с нежной любовью глядит на просыпающийся мир. Ради него он здесь — не ради поживы: от жилья подальше, в тесном слиянье с ласковой живой природой. Не смейтесь над страстным рыболовом, он — служитель прекрасного культа. Никто не видит столько рассветов, как рыболов-любитель. А кто видит много рассветов, у того душа беззлобней, тот дольше молод.

Щуки наелись — и солнце поднялось. Либо домой, хвастаться успехом, либо, оставив лодку, ловить на быстринке, где речка делает поворот, где дно чистое, песчаное, пестрых темных пескариков, можно сразу на два крючка на одной леске: дело верное, простое, занятное. Иной раз схватит и карапуз-окунишка, любитель червячка.

Программа дня будет такая. Сейчас — досыпать, чаю напившись, недоспанное за ночь. Перед закатом можно с крутого берега попытать на червячка — там, где недавно брошена зашитая в худую марлю приманка из крупы, гороха, хлеба; уходя, наловить бойких живцов для утренней охоты. Если будет ночь хороша — на лещей, рыбу трудную, осторожную, требующую от рыболова выдержки, терпенья и большого искусства. А уж под утро непременно попытаться поймать хитрого и алчного шереспера — на длинную леску, пущенную по течению на маленьких поплавках, чтобы не провисала и рыбы не пугала. Шереспер бьет рыбешку хвостом, прежде чем схватить и заглотать; поймать его на удочку — исключительная удача; можно спиннингом, с берега, но как-то не по сердцу русскому рыболову английские выдумки; и река наши, с травкой на берегу, с плывущими ветками, с поросшим дном, не подходящи для такой ловли. Мы — попросту.

* * *

Стоят палочками рыболовы-любители по берегам Сены, удят подержаную кильку. Смешной народ, — а все-таки, проходя по берегу, нельзя не остановиться и не посмотреть на унылую эту ловлю. Подымет такой рыболов головy, посмотрит рассеянным взором — и во взоре его мелькнет знакомое и важное: созерцание и мечта. Видно, и в ванне можно ловить рыбу, если уж страстно хочется. А кто не понимает этого, тому никак не объяснишь, потому что люди бывают разные, страсти их — тоже. Зато — „рыбак рыбака видит издалека”. И увидав — подойдет и непременно расскажет, как однажды попала ему такая рыбина, что, знаете, ну прямо… одним словом, смучился. И с каждым разом, с каждым рассказом растет эта рыба в собственных его глазах; особенно если она сорвалась: огромных размеров достигает, фунтов этак на… Была ли она таковой, не была ли — не все ли, в сущности, равно? Не была в натуре — в мечтах была. Потому что рыболов всегда — великий мечтатель.

Солнышко заходит, река темнеет, синие стрекозы устроились на стеблях травы и уже намокли от росы. И струйки воды будто бы заснули, — но это только кажется: река никогда не спит!»

Написано мастерски, со знанием дела. Редко у кого еще такое прочитаешь. За мастерство, за понимание всех тонкостей нашего увлечения, можно простить и «реки вавилонские», и бесконечные тире.

D.B.